«Есть такая должность — Таня Кузнецова»

РАЗДЕЛ: Новости компании

ТЭГИ: Condé Nast Россия, Condé Nast

22 мая 1998 года выпускающим редактором Vogue пришла работать выпускница МИФИ, юный кандидат физико-математических наук Татьяна Кузнецова.

из
Карина Добротворская вспоминает, как в один из первых рабочих дней ехала с ней в лифте. Таня тогда вздохнула и устало сказала: «Уйду я отсюда. Слишком большая концентрация дур». Сегодня Таня руководит службой выпуска всего издательского дома – эту систему она придумала сама, под себя, еще до разговоров о необходимости централизации. Ее должность по сути так и называется – «Таня Кузнецова». В 2018 году (к двадцатилетию Condé Nast Россия) главный редактор Tatler Ксения Соловьева побеседовала с ней о мотивации, потреблении и миллениалах среди наших сотрудников.

Вспомни, кто и когда позвал тебя в Conde Nast. 
В мае в лаборатории МИФИ на Каширском шоссе, где я тогда работала, раздался звонок: «Приглашаем вас в Vogue». Я была не то слово ошарашена: ну какие у нас с «Вогом» общие знакомые? Только спустя несколько лет я узнала, откуда у них был мой телефон. Прокладывать компьютерную сетку в Conde Nast пригласили одного из лучших маковских системщиков Москвы Арсена Узбекова, который у нас потом работал IT-директором. Мы с Арсеном давно дружили, и он, посмотрев на все это, сказал: «Слушайте, я знаю одну тетку, она вам точно нужна». Но от меня этот факт почему-то долго скрывали.

Ты ведь занималась не буквами, а биофизикой. 
Да, и про это, наверное, можно попытаться рассказать так, чтобы все поняли. Я окончила МИФИ, факультет теоретической физики по специальности «Биофизика». Нам с коллегами в какой-то момент очень повезло: мы обнаружили некий способ регуляции генной экспрессии. То есть мы поняли, что можно заставлять клетку делать разные вещи, облучив ее определенными частотами. Делиться быстрее, медленнее, заставить ее что-то синтезировать. Просто идешь и пробуешь: «А что будет, если я вот этим посвечу?»

И ты вместо того, чтобы светить, пошла выпускать Vogue? 
Мне было двадцать восемь, у меня была ранняя кандидатская, очень крепкая и качественная. Но что делать дальше, было непонятно. Работы не было. Мы сидели без финансирования и без зарплаты. До такой степени, что по очереди всем научным коллективом ходили ужинать к разным нашим родственникам. Сегодня к одному, завтра к другому. Можно жить без зарплаты, особенно когда тебе двадцать восемь, но работать без денег нельзя, нужны средства на покупку лабораторных животных, на аппаратуру. Чтобы делать карьеру в науке, нужно было уезжать. Я вела грустную переписку с иностранными университетами. Они понимали, что советского ученого можно брать голыми руками, и натурально предлагали поработать за 1000 долларов в месяц. Никакой благотворительности. Уезжать мне не хотелось. И тут - звонок.

Ты вообще знала, что такое Vogue? 
Исключительно по романам. Я никогда в жизни не держала в руках ни одного глянцевого журнала. Это было до такой степени странно, что от неожиданности я согласилась. Пришла на одиннадцатый этаж мехового холодильника. Тогда были Алена, Ленка Строкова, Вовка Пылев, Леночка Зайцева. Фиона Хейс, первый арт-директор «Вога», с ней Сашка Белослудцев. В течение недели собралась остальная команда – Каринка, Леся Михайловская. Точнее, Леся долго не могла выйти на работу, потому что рожала Машу. А Бернд Рунге не хотел мам и беременных, и мы ему хором рассказывали сказки, что Леся читает лекции в Америке и из-за разницы во времени не может ему позвонить. Она в это время родила, быстро-быстро покормила Машку и пришла работать.

И как тебе обрисовали круг задач? 
Мне сказали: «Мы будем делать журнал о моде. Мода тебе интересна?» Я честно ответила: «Нет». «Журналы делать умеешь?» «Нет». Но стоит признать, из тогдашнего состава никто не умел делать журнал. Кроме Фионы и Сашки. Все остальные были дилетантами в полном смысле. Тогда было принято набирать коллектив из знакомых, потому что всем было страшно, никто не знал, как выйти на рынок. И подобралась очень забавная компания. Мне сразу предложили ту самую тысячу, то есть по местным меркам я в одночасье стала богатой женщиной.

В мае, когда ты пришла, тот самый первый номер с Мосс и Валеттой на обложке уже существовал? 
Да, съемки были сделаны. Vogue уже был в макете, но какой это был макет! У Фионки на компьютере был один кварковский файл, который содержал все страницы первого номера. И она с ним игралась, гоняла туда сюда. Мы переделывали номер раза три, цветопробы тогда приезжали из Италии, ждать было мучительно долго. И всю систему выпуска я придумала под себя. Это же все не выходит за рамки здравого смысла: что сначала, что потом, кто что делает. Вся однажды придуманная система просуществовала до сегодняшнего дня практически без изменений, потому что она просто разумная. Возможно, нам всем сильно повезло, что мы не умели выпускать журналы. Мы сделали, как подсказывал рабоче-крестьянский здравый смысл.

Что говорили подруги по лаборатории? 
Это был позор, конечно. На самом деле близкие всё понимали, потому что в какой-то момент героизм в науке заканчивается: если нет денег, ты очень быстро окажешься ниже плинтуса. Можно было стать финансовым аналитиком, заниматься бухгалтерией, чем-то приторговывать. А у «Вога» был очевидный плюс — быстрый фидбэк. Ты как бы печешь некий пирог, и вот уже он у тебя в руках, приятно пахнет, у тебя приемлемое количество адреналина. Не такого зашкаливающего, как в неотложке, ну это тебя поддерживает в тонусе, дает имитацию интеллектуальной деятельности.

Как менялись твои обязанности? 
Вместе с конторой: контора бурно росла, всё увеличивалось, ширилось, был сначала журнал, потом от журнала появились ответвления, потом другие журналы, потом приходилось сажать туда человека, которого нужно было учить. В конце концов я стала освобожденным комсомольским секретарем, т. е. я как бы перестала делать продукт руками и начала координировать.

Сегодня по пути в кабинет ты встречаешь в лифте много разных людей. Чем они отличаются от тех, с которыми ты начинала работать? 
Тогда люди были намного более трудные, плохо управляемые, скандальные. Все с амбициями, все такие из себя уникальные. И когда ты приходишь и хочешь поправить слово… На меня писали телеги. Одну из них Рунге мне показал: “хамское отношение”, “оскорбление творческой личности”... На самом деле, с Берндом нам тогда очень повезло, он никогда не лез в эти дрязги, поддерживал меня тихонько как мог и постепенно все устаканилось. Хотя если разобраться, мы все друг дружку стоили. А я, что ли, не стоила? «Вы кто такие? Я кандидат наук, у меня физмат, а ты – откуда с искусствоведения? Иди со своим искусствоведением в лес”. “А у тебя что – история?” “А у тебя филология?” Фионочка среди нас всех была единственная с обычным дизайнерским факультетом, без диссертации. И однажды она меня осторожно спросила: «Я не могу понять, почему у вас здесь в России у всех такое серьезное образование?» Ну, почему-то так в этой стране получилось. Никто не планировал после искусствоведения выпускать глянцевые журналы.

А что сейчас? 
Сейчас стали больше работать на команду. Для конторы это лучше: нет такого шока, когда уходит человек. Да, с уходом каждого человека что-то теряешь, но тогда это было прямо невозможно. Непонятно было, где искать другую Карину, другую Наташу Золотову, их ведь других не бывает. Ты заметила, насколько во всем мире сейчас стало легче менять главредов? Из конца эпохи этот процесс на наших глазах превратился в, скажем так, смену администрации. Нет такого ужаса: «Как же так? Вдруг мы наняли не того главреда»? Ну наняли не того, ну значит сменим. И никто целый год не мучается, как сказать рынку. Идет такая римская фаланга, люди стали более заменяемы. В командности много плюсов. Но мне, признаться, нравился разноголосый, такой не столь причесанный, разный журнал. Мы сейчас этого лишились, потому что усилилась роль литредакторов, которые многое переписывают под себя.

Вспомни, пожалуйста, пару статей, которые тебе было интересно выпускать? Был материал с Пугачевой — большой кровью нам дался, всего его запомнили. Было прекрасное, очень смешное интервью с Пелевиным — Каринка брала.

Наверняка ведь за двадцать лет случались ошибки, за которые стыдно… 
Ты знаешь, ничего такого эпохального, что бы не забылось через месяц, не было. Ну, какое-то время мы в «Воге» упорно выходили с рубрикой «Профиль», пока в конце концов не поняли, что напечатали крупное слово «Профиль» на человеке анфас. Рубрику сменили на “Портрет”. Есть смешная байка на тему того, как могут трансформироваться опечатки. Леська Михайловская, которая бессменно писала о моде, очень часто плохо попадала по клавишам, и в конце концов из-под Леськиных пальчиков вышло слово «каровой». Начинаются какие-то корректурные процессы, «каровой» превратилось в «коровой», потом редактура, статья доходит до меня, я читаю текст и думаю: «А почему “эта связь стала для Греты Гарбо коровой?» Леська в командировке, дозвониться до нее невозможно, а я же должна эту корову как-то оправдать. Думаю, может, «священной коровой?» Я в одном абзаце это кое-как обосновываю, связываю ниточками. К счастью, до печати Леська успела вернуться, и выяснилось, что на самом деле это было слово «роковой». Один раз я поставила контору на деньги. Я ошиблась, переписываясь с типографией. Как-то глупо ошиблась. То ли заказала не того формата бумагу, то ли что-то еще. Когда это поняла, прямо похолодела. Генеральным тогда была Робин Холт. Она как раз проходила мимо меня. «Что случилось»? Я говорю: «Робин, я только что нас поставила на деньги». Она: «На много»? «Тысяч на 10». «Ты человек, ты имеешь право на ошибку» — сказала Робин и ушла.

А ты своим коллегам даешь право на ошибку? 
Да, наверное, даже слишком часто. У меня очень простая эволюция: я сначала человека как бы ругаю, а потом перестаю. Он расслабляется. А это значит, что я его сейчас собираюсь уволить. В какой-то момент у меня внутри ставится крест, я думаю: «А, дурака учить – только портить». Я втихую вычищаю ошибки, и человек потом страшно удивляется, когда его увольняют. То есть с фидбэком у меня плоховато. Но у меня очень хорошие люди работают. Они такие все – самонаводящиеся. У нас ведь невозможно контролировать каждый шаг. Это, знаешь, как цыплят пасти. Отвернулся, цыплята разбежались в соседский огород, кого-то кошка утащила. Либо человек сам качественно выполняет свою работу, либо ты только и делаешь, что за ним следишь.

Сейчас много бурчат про то, что уровень грамотности среди молодежи упал. Ты это замечаешь? 
Уровень грамотности не надо переоценивать, он и раньше был так себе, и точно так же директор моды мог писать «ковточка» и «поедка» вместо «пайетка». С проверочным словом «поедом». Меня часто спрашивали, зачем мы набираем корректоров, раз у нас тут у всех столько высших образований. На что я отвечала, что это русский язык, и кандидаты филологических наук тоже пишут неграмотно. Например, опытным путем мы установили, что не можем брать на работу корректорами школьных учителей. Они недостаточно грамотные. Да еще и излишне самоуверенные всегда. Совокупность этих двух качеств закапывает их просто в течение получаса.

Сейчас модно говорить о том, что жизнь вообще и профессиональная жизнь в частности стали длиннее, и у нас у каждого есть возможность прожить несколько жизней, в сорок пойти учиться и стать кем-то еще. У тебя никогда не возникало таких мыслей? 
Мне как-то все время везло, меня здесь успешно развлекали, ставили много новых задач. И ты знаешь, я по-прежнему довольно много читаю по своей первой специальности, потому что искренне боюсь поглупеть. У меня ребенок сейчас стал специализироваться на биологии, я с ней много разговариваю. Математикам, конечно, повезло больше. У них есть big data, есть machine learning. Вот Сережа Черкасов развлекается по полной программе, получил сертификаты в двух университетах, это сейчас модно и востребовано.

Что тебя мотивирует каждый день вставать и ехать на Дмитровку с хорошим настроением? 
Да ничего не может мотивировать извне. Либо ты это умеешь сам, либо твоя жизнь превратится в ад. Ты проводишь на работе десять часов – слишком большая роскошь ее не любить.

Неужели ну совсем ни разу не хотела уйти? 
Один раз меня пытались перекупить, но не получилось. Если ты ждешь от меня фразы, что на самом деле я давно хочу открыть ресторан и печь хлеб… Нет, не хочу. 

Ты будешь праздновать эти самые двадцать лет? 
Нет. Я не уверена, что это вообще для меня праздник. Я не уверена, что это так уж лестно – проработать двадцать лет в одном месте, потому что у большинства людей это вызовет скорее вопрос по поводу умения человека адаптироваться. Но мне так вполне комфортно.

Главное новое знание, которое ты здесь получила? 
Что я могу работать с очень разными людьми. Это наверное, труднее всего, потому что когда ты выходишь из интеллектуальной элиты, нужно по-честному убрать интеллектуальный снобизм.

Здесь же есть другой снобизм – fashion. 
Ну вот, кстати, этой профдеформации со мной не произошло. Все ждали, что я по-другому начну относиться к одежде. Я не начала покупать туфли сотнями пар, я не воспылала к моде страстью коллекционера. У меня по-прежнему три юбки и двое джинсов. Единственное, от чего ты страдаешь – ты катастрофически не можешь купить некрасивую вещь. Потому что работает насмотренность. И ты полгода можешь сидеть без очень нужной тебе вещи. Вот и мама тебе уже говорит: “Когда же ты сменишь диван?”, но ты не можешь, потому что диван, который ты хочешь, стоит столько, что тебе нужно еще полгодика подумать.

Тебе ведь наверняка за праздничным столом в кругу друзей по лаборатории приходилось участвовать в спорах про потребление и про то, что глянец его насаживает? 
Безусловно. Но я понимаю ценность подобного рода продуктов и всегда глянец защищаю, потому что людям нужна смотреть на красивое. Мой первый муж говорил, что для того, чтобы выработать хороший вкус, нужно ходить в Эрмитаж. На что я отвечала: «Ты, дорогой, был там трижды, а есть люди, которые не были ни разу. И обставляя свою квартиру мебелью от ведущих итальянских производителей, они не пойдут в Эрмитаж. Но может быть, посмотрят, как и что бывает, в журнальчиках». Большого вреда глянец не наносит. Нас часто упрекают, что мы растим поколение потребителей. Но что плохого в том, что люди разбираются в вине, в дизайне, в путешествиях? Пусть они поймут, что вот этот диван — красивый диван, а вот этот диван лучше не надо. Вокруг нас есть намного более опасные вещи, а мы пытаемся сделать людей чуть лучше.

Смотришь ли ты какие-то журналы кроме наших? 
Ну вот так чтобы ты пришла на педикюр и взяла журнал в руки. Нет, никогда. Ну только если мне нужно что-то проанализировать. Еще любопытно, что я очень быстро теряю интерес к номеру, как только он отправлен в печать. То есть я в деталях помню все пять журналов, прямо много помню, где у кого какие заголовки, где что пересеклось, где что писали. И как только они уезжают в типографию, мозг обнуляется. 

Будешь писать книгу о Конде Насте? 
Нет, их уже написано немало.